"Оттуда всё близко", - подумал он и, достав записную книжку, прочел ее адрес: "Кухонная улица, дом Абрамова, Вера Ивановна Селиверстова". Она жила под этим именем. Он подошел к выходу и кликнул извозчика.
- Вам кого, господин? - спросила его Марья Ивановна, акушерка, когда он вошел на узкую площадку Крутой вонючей лестницы.
- Госпожа Селиверстова здесь?
- Вера Ивановна? Здесь, пожалуйте. Она вышедши, в лавочку пошла, должно, сейчас придет.
Михаил Иванович вошел за толстой Марьей Ивановной в маленькую гостиную, и его, как ножом, резнул, как ему показалось, отвратительный, злой крик ребенка из соседней комнатки.
Марья Ивановна извинилась, ушла в комнатку, и слышно было, как успокаивала ребенка. Ребенок затих, и она вышла.
- Это ее ребеночек. Она сейчас придет. Вы кто ж будете?
- Я знакомый, да я лучше после приду, - сказал Михаил Иванович, готовясь уйти. Так мучительно ему было готовиться к встрече с ней и так невозможно казалось какое бы то ни было объяснение.
Он только повернулся и хотел уйти, как по лестнице послышались легкие, быстрые шаги, и он узнал голос Лизы.
- Марья Ивановна! что, не кричал без меня... А я...
И она вдруг увидала отца. Кулек, который она держала в руке, выпал у нее из рук.
- Папа?! - вскрикнула она и, вся бледная и трясущаяся всем телом, остановилась в дверях.
Он смотрел на нее и не двигался с места. Она похудела, глаза стали больше, нос завострился, руки тонкие, костлявые. И не знал, что сказать и что сделать. Он забыл теперь все то, что думал о своем сраме, и ему только жалко, жалко было ее, жалко и за ее худобу, и за ее плохую, простую одежду, и, главное, за жалкое лицо ее с умоляющими о чем-то, устремленными на него глазами.
- Папа, прости, - сказала она, подвигаясь к нему.
- Меня, - проговорил он, - меня прости, - и он захлюпал, как ребенок, целуя ее лицо, руки и обливая их слезами.
Жалость к ней открыла ему самого себя. И увидав себя, какой он был действительно, он понял, как он виноват перед ней, виноват за свою гордость, холодность, даже злобу к ней. И он рад был тому, что виноват, что ему нечего прощать, а самому нужно прощение.